Ночью из чащи леса раздался протяжный, полный тоски вой. Он был похож на волчий, но был так долог и разносился так далеко, что вряд ли мог принадлежать волку.
Огромный зверь топтался, вертясь на месте, и тяжело дышал. Время от времени протяжно выл.
Шерсть на загривке то поднималась, то опускалась, иногда тело охватывала дрожь. Тогда он фыркал, тряс шкурой, будто смахивал воду, сжимал морду лапищами или тихо бился головой в столетний дуб. Так, что глухое эхо ударов разносилось на несколько сот метров. И дрожь постепенно прекращалась.
Бывало, он выхватывал взглядом из тьмы какую-нибудь мелочь, будь то букашка, цветочек или листик, и с любопытством её разглядывал. В такие моменты несмотря на свою огромность и устрашающий вид, любой, кто бы его увидел, скорее проявил интерес или симпатию к этому огромному мохнатому созданию. Но его взгляд вскоре становился стеклянным, раздавалось тихое рычание, брылья поднимались, обнажая клыки, шерсть снова вставала дыбом, будто из тьмы перед ним вырастал враг. И от такого зрелища у наблюдателя застыла бы кровь в жилах. Хотя, это длилось бы недолго, т.к. эта кровь вскоре очень активно поливала бы близлежащую листву.
Топтание зверя продолжалось несколько часов кряду. Наконец, движения зверя стали замедляться, глаза смыкаться, он уложился калачиком и засопел. Лишь иногда во сне раздавался глухой рык и шерсть дыбилась.